Государственный фонд фондов
Институт развития Российской Федерации

Media Review

Трудности перехода

17.09.2013
Источник: Эксперт

Трудности перехода

Алексей Чеботарев

Развитие российского венчурного рынка стало, главным образом, следствием пропаганды инноваций, деловой климат находится у предпринимателей в головах, а новая индустриализация абсолютно не похожа на индустриализацию советскую. Об этом, а также о Фонде развития интернет-инициатив, поддержке бизнеса, конкуренции с Российской академией наук и предстоящем упразднении РВК рассказал «Эксперт Online» генеральный директор ОАО «Российская венчурная компания» Игорь Агамирзян.

Игорь Рубенович Агамирзян– Игорь Рубенович, СМИ со ссылкой на исследование агентства Ernst&Young написали, что Россия заняла первое место среди стран «двадцатки» по поддержке бизнеса. Насколько вы согласны с этим утверждением?

– Боюсь, что это – в определенной степени трудности перевода. В оригинале документа Ernst&Young говорится о coordinated support – cкоординированности работы государственных институтов по поддержке развития бизнеса. То, что госорганы не дублируют друг друга, а дополняют и взаимодействуют. Действительно, по этому параметру среди стран двадцатки по оценке E&Y Россия лидирует. Но надо отметить, что лидирует не с очень большим отрывом от других государств.

Почти по всем параметрам, которые есть в исследовании E&Y — их там, на самом деле, совсем немного — Россия находится где-то в середине. А по некоторым — даже выше среднего. Кроме упомянутого выше, еще и по налоговому регулированию, например; оно у нас, с точки зрения E&Y, немного лучше, чем в среднем по другим юрисдикциям.

Мне кажется, что эти показатели достаточно объективны. Вообще, с точки зрения системы институтов развития и мер государственной поддержки бизнеса в России есть практически все, что есть и в развитых странах. Другое дело, что большая часть этих мер поддержки недостаточно наполнена эффективным содержанием. Но процесс, несмотря ни на что, в последние годы идет в правильном направлении.

На примере РВК, кстати, достаточно четко видна скоординированность работы — мы со всеми сотрудничаем, с инноцентром «Сколково», с Роснано, Внешэкономбанком, Агентством стратегических инициатив.

Но это вовсе не значит, что в результате у нас в стране возникает идеальный инвестиционный и деловой климат.

– А что такое, по вашему, этот самый деловой климат и как его улучшить?

– Деловой климат – это, по-моему, во многом виртуальная, ментальная величина. Он не там по-настоящему хорош, где его можно измерить, а там, где в это верят. Как на финансовом рынке: как только перестают верить в стабильность этого рынка – он тут же рушится.

Поэтому я и считаю очень важной работу по пропаганде России как удобной площадки для технологического бизнеса. Чисто финансовыми и регуляторными мероприятиями эта проблема не решается. Я не хочу идеализировать ситуацию, но думаю, что российское руководство делает очень много правильных шагов в этом направлении.

– Вот вы говорите о слаженности работы институтов венчурного рынка. Но недавно здесь появилась непонятная пока большинству игроков структура — государственный Фонд развития интернет-инициатив. Вроде бы многие его функции пересекаются с функциями РВК...

– Фонд развития интернет-инициатив, по информации коллег, задумывался для реализации интернет-проектов, имеющих социальное значение. Сейчас пока непонятно, будет ли он развиваться именно так, как было задумано. И у меня нет впечатления, что ФРИИ будет развиваться именно так. Боюсь, что фонд может стать очередным инструментом дополнительного финансирования рынка, который в этом секторе и так насыщен деньгами.

Вообще, избыток предложения денег — это не очень хорошо, он приводит к завышению ожиданий, росту цен и в целом невыгоден для экономики. Баланс спроса и предложения на нашем, венчурном рынке, только-только начал устанавливаться. А последние несколько лет у нас было перепредложение денег, и все жаловались на отсутствие качественных проектов. Последние 2-3 года этот рынок интенсивно растет, но история развития венчурного рынка в других странах свидетельствует, что рано или поздно нас ждет спад. Мы еще на подъеме, но он обязательно наступит. Вопрос — когда? К сожалению, назвать время начала спада заранее нельзя.

– Может быть, венчурный рынок уже созрел для резкого уменьшения влияния или окончательного ухода государства с этого рынка? Соответственно, уменьшится и предложение денег.

– Невмешательство государства в ряде случаев приводит к позитивным результатам. Например, у нас сегодня в технологическом бизнесе информационные технологии являются несомненным лидером и российские компании этого сектора хорошо известны на мировом рынке. На мой взгляд, это в определенной степени следствие того, что, в период бурного роста этого сектора нашей экономики в 90-е годы, государство практически не обращало на него никакого внимания. В Советском Союзе не было индустрии разработки программного обеспечения — теперь есть. Есть 1С, «Яндекс», Kaspersky, Parallels.... Новая индустрия выстроилась по международным стандартам и под сильнейшим влиянием практик транснациональных компаний.

Но минимизация присутствия государства в экономике не тождественна снижению налогов. В США государство осознанно уменьшает свое присутствие в экономике, однако доля налогов в ВВП этой страны весьма значительна.

– У нас любят говорить, что бизнес не способен решать государственные задачи, задачи развития.

– Бизнес можно использовать по-разному: можно «доить», а можно ставить перед ним государственные задачи. Которые предприниматели вполне способны решать при наличии правильных мотивационных механизмов.

Бизнес является основной экономики. Кстати, у меня есть ощущение, что наше общество до сих пор этого до конца не понимает – бизнес часто воспринимается как спекуляция и противопоставляется «реальному сектору экономики». В реальности же спекуляция является частью бизнеса, но очень маленькой частью.

– То есть вы – и за упразднение РВК тоже?

– Думаю, что РВК, когда выполнит свою задачу по развитию рынка, должна постепенно уйти с рынка или преобразоваться в другой инструмент. Мы одна из немногих компаний, чья задача — уменьшение своего присутствия на рынке. В 2010 году мы занимали 25% венчурного рынка, а в 2013 – 5%. С моей точки зрения, это показатель нашей хорошей работы. Потому что абсолютная цифра объема предложения нашего капитала за это время не уменьшилась — это рынок вырос настолько значительно.

– Но неужели рост рынка стал следствием одной лишь «пропаганды инноваций»?

– Не только, разумеется. Но, на мой взгляд, огромная польза была от пропаганды неизбежности перехода России на путь инновационной экономики. Позиционировалось все, правда, довольно неуклюже – как возврат к советскому индустриальному заделу. А возврат к советскому наследству — вещь совершенно бессмысленная. Точно так же получившие в последнее время распространение разговоры про «новую индустриализацию» не учитывают то, что высокотехнологическая индустриализация – абсолютно другая индустриализация, она радикально отличается от той, что была в начале-середине XX века.

– Необходимость новой индустриализации – любимая тема журнала «Эксперт»...

– Дело в том, что основным центром добавленной стоимости при создании нового продукта в индустрии высоких технологий является не производство, а разработка. Плюс – дизайн в самом широком смысле. Собственно производство формирует лишь небольшую часть добавленной стоимости. Так, например, в производстве микросхемы стоимость материала и труда ничтожно мала. Основа стоимости микросхемы – цена той интеллектуальной собственности, той идеи, отражением и воплощением которой является микросхема. В этом секторе крупнейшими по обороту компаниями являются не те, которые занимаются производством, а разработчики, проектировщики микросхем.

Есть отрасли, где этот тренд проявился полностью, есть те, которые пока работают по-старому. Но, поскольку hi-tech сегодня проникает во все сферы экономики – это общий тренд.

– Советский задел не годится потому, что это, в основном, военные технологии? Так сказать, «не драп, а проволока колючая»...

– А советский задел, даже если не говорить, что он, главным образом, ориентирован на ВПК, он еще и основан на старых технологиях, там центр создания добавленной стоимости находится в области производства.

Это не значит, что не надо заниматься производством. Без производства все равно никуда не деться. Но производство становится все более автоматизированным. Все слышали, что крупные американские технологические корпорации начинают вновь строить заводы в США – якобы те же, что были выведены оттуда 20-25 лет назад. Только это все-таки совсем другие заводы — те, где производство полностью автоматизировано. Эти заводы не создают новых рабочих мест в производстве! Они создают новые рабочие места в инжиниринге – разработке высокотехнологичной продукции и роботов для безлюдных предприятий.

При новой индустриализации абсолютно принципиальной является фокусировка на тех трудовых ресурсах, которые необходимы для функционирования высокотехнологичных производств.

– Подготовка новых инженеров? Но их, вроде бы, у нас достаточно – послесоветский крен в гуманитарное образование, к счастью, выправляется. Как раз вы называли в одном из интервью Россию «страной инженеров-конструкторов»...

– В инженерной деятельности есть разные специализации, связанные с разными этапами создания продукта этой деятельности. Сначала надо изделие сконструировать, потом запустить в производство, потом ввести в эксплуатацию. У нас так получается, что конструировать мы умеем лучше, чем внедрять и эксплуатировать. И тем более – продавать.

И, к сожалению, у нас нет достаточного количества тех специалистов, кто мог бы правильно поставить задачу. Ведь инженер-конструктор конструирует изделие не потому, что ему это хочется, а потому, что оно кому-то нужно. В технологическом бизнесе технология – самое простое. Считанное число случаев, когда в этом сегменте проект проваливался из-за того, что технология оказывалась нереализуемой. Чаще бывало, что весьма прорывные технологии оказывались преждевременными, для них отсутствовал рынок или способы их продвижения.

Проблема эта быстро не решится, она требует смены поколений. Просто у нас в научно-инженерной среде задачи ставились, исходя из запросов и интересов военно-промышленного комплекса.

Задачи генерируются спросом. И, в отличие от советской модели, на мировых рынках спрос на инновации исходит от потребителей, от людей, не от организаций и не от военных. Вот у нас давно и часто говорят о трансфере технологий из военного сектора в гражданский, но на Западе уже много лет идет обратный процесс — когда технологии, созданные изначально для гражданского сектора, переходят и начинают использоваться в ВПК. Да, военные во многом инициировали развитие и там — Кремниевая долина в США выросла в военные и послевоенные годы благодаря заказам ВПК. Но уже с 60-х годов обмен пошел в обратную сторону.

– То есть мы все еще «делаем ракеты»?

– Не совсем так. Но наша прикладная наука нацелена не на обслуживание потребностей людей, а на интересы государства, ВПК и крупных организаций. Это видно и по статистике научных материалов. Во всех развитых странах большая часть публикаций посвящена наукам о человеке: медицине, биотехнологиям, фармацевтике. А в России основная часть материалов международного уровня – о ядерной физике. Вроде бы до сих пор разрабатываем некую бомбу – в то время как во всем мире занимаются улучшением условий и продлением жизни.

– У меня поначалу было впечатление, что проекты «Сколково», ваша РВК, теперь вот ФРИИ – это попытка создать новую научную сферу, некую альтернативу застывшей академической системе, умеющей только сопротивляться попыткам ее реформирования...

– Система институтов развития ни в коей мере не является конкурентом системе фундаментальной науки. Наши организации пытаются восстановить на новых началах систему прикладной науки, которая существовала в советский период. У нас в стране были отраслевые НИИ, а в мировой практике ею занимаются R&D-подразделения технологических корпораций. Но сегодня в стране нет ни НИИ, ни технологических корпораций.

Что касается реформ, то лично я сторонник того, чтобы вместо реформирования с неочевидным результатом существующих структур выращивать параллельно им новые, более эффективные и конкурентные.

– А насколько структура портфелей ваших фондов соответствуют ожиданиям людей – то есть требованиям рынка?

– Вообще-то портфели наших фондов сильно отличаются от среднерыночных – потому, что перед нашими фондами ставились институциональные задачи. У нас, например, очень много биотехнологических проектов. То есть примерно четверть — IT-проекты, еще четверть – биотех, и 50% – все остальное. А на рынке иначе: 70% IT, 15% - биотехнологии и 15% все остальное.

Но мне лично самыми интересными кажутся IT-проекты, связанные с так называемым реальным сектором. Интересными и с коммерческой точки зрения, и с точки зрения институциональной.

Я считаю, что в современной постиндустриальной экономике роль IT примерно та же, какой была роль машиностроения в экономике индустриальной. Это уже общая межотраслевая платформа. Главные прорывные направления — создание различных смарт-систем, систем управления (как технологическими процессами, так и, условно говоря, бытовыми процессами); то, что называется digital manufacturing – полностью цифровое производство, когда завод, становится, своего рода, «принтером» для чертежа изделия. Digital manufacturing полностью меняет парадигму производства – из массового оно становится кастомизированным, индивидуальным. Во всем – от автомобилей до лекарств.

Уверен, что у нас все это тоже будет и модернизация экономики будет успешно проведена. Ведь и так называемые «президентские приоритеты» у нас в основном соответствуют современным рыночным трендам. Так что, несмотря на все сбои, мы движемся в правильном направлении.


Место проведения: