Государственный фонд фондов
Институт развития Российской Федерации

Media Review

Евгений Кузнецов: Россия движется в общемировых трендах, но надо наверстывать отставание

24.06.2015
Источник: Наука в Сибири

Евгений Кузнецов: Россия движется в общемировых трендах, но надо наверстывать отставание

3.jpg

«Сейчас мы, несомненно, находимся на стадии технологической революции», — убежден заместитель главы Российского венчурного фонда Евгений Борисович Кузнецов. По его мнению, это связано с тем, что сменился мировой лидер в сферах исследований — на главенствующие позиции вышли науки о жизни, сознании и информации, именно в них фиксируется взрывной экспоненциальный рост. Фундаментальные открытия, становящиеся основой для прикладных и уже практических результатов, происходят каждый год.

 — На это нельзя закрывать глаза, — говорит Евгений Кузнецов, — так как ситуация будет приводить к изменению национальных лидеров в науке на уровне стран и регионов. В процесс надо очень быстро включаться — к счастью, еще не все ниши заняты, и количество проблем таково, что есть, над чем работать, и буквально на каждом повороте можно вырваться и обогнать. Очень показательный пример: когда началась революция в сотовой связи, в этой сфере были лидеры — в частности, Nokia. Казалось бы, рынок незыблем, но стоило появиться одной-единственной технологии, а именно мобильным операционным системам, открытым для разработчиков и позволяющим напрямую зарабатывать с продаж софта, как тут же резко вырвался вперед Apple и Android, а международный гигант, опора национальной экономики Финляндии, тут же просел. Поэтому нельзя сказать, что все уже схвачено — нужно просто создавать (или участвовать в производстве) такие продукты, которые могут «выстрелить». У нас есть возможности работать в новых сферах, наличествуют отличные компетенции, но надо уметь действовать правильно.

— Сейчас власть наметила для исследовательских направлений и инновационных предприятий определенные точки прорыва. Вместе с тем, отечественная наука и внедренческие компании не могут не двигаться, согласно естественным законам развития, в потоке общемировых трендов. Насколько совпадают оба вектора?

— На самом деле, это главная проблема российской научной и технологической политики: многие годы и даже десятилетия она действовала рассогласованно с глобальными тенденциями. Во всем мире идет активный рост сразу в двух областях — информационной и life-science, а у нас в стране долгое время продолжали делать ставку на волны прошлого: физику, химию и так далее. Только сейчас удается эту ситуацию поменять. При запуске национальной технологической инициативы поставлена задача — определить будущие рынки и нужные для них разработки. В сетке НТИ есть те приоритеты, которые соответствуют мировым трендам — почти всё, связанное с искусственными интеллектом (в том числе, управление роботами, транспортом и так далее), мощные блоки биологии и медицины. Этот подход уже больше соответствует мировым трендам, но пока ситуация катастрофическая: если, например, по физике мы от среднемирового уровня не сильно отстаем, публикуемся примерно на том же уровне, что Британия и Германия, то по наукам о жизни разрыв почти в сто раз. Тут надо что-то делать.

— Чем это можно объяснить?

— Во-первых, проблема в системе поддержки исследований и их приоритезации. Как она построена? Разного рода экспертные процедуры, которые идут сверху вниз — чем выше, тем более высокопоставленные советы, кстати, очень тесно ассоциированные с РАН. Естественным образом возникает традиционный лоббизм: раз самые сильные и по результатам, и по кадрам научные центры создавались много лет назад, соответствуя трендам того времени, то они стараются законсервировать лидерство — а должен быть элемент технологических революций. У нас в стране для этого мало инструментов: если поднимает голову какое-то новое направление — нет лоббистов, и тяжело пробиться через экспертные процедуры. При этом грамотных ученых международного уровня в России достаточно, но стоит задача, чтобы их голос звучал громче.

Наши точки роста — например, все, что связано с когнитивными науками: у СССР тут был вполне приличный приоритет, и было бы хорошо к этому вернуться. В «цифре», IT неплохие перспективы — отечественные программисты, математики очень сильные и везде ценятся. В life-science есть, где выстрелить, но нашей медицине, конечно, нужно очень сильно напрячься. Кроме того, остаются многие продукты, которые вроде бы нишевые, но будут востребованы — взять то же материаловедение. Сейчас идет революция в области производства, для 3D-печати нужны порошки, и здесь наши ученые могли бы сказать свое слово. Классические науки — например, физика — тоже сыграют важную роль, но уже на следующем этапе, когда будут отрабатываться какие-то новые фундаментальные принципы. В настоящий момент проходит революция на стыке информационного и живого — в нее нужно активно включаться. Кстати, новосибирский Академгородок — место, где отлично развиваются подобные стартапы, надо лишь быть смелее и амбициознее.

— Какова в настоящий момент, с учетом политических и экономических факторов, тенденция в области коммерциализации научных разработок?

— С одной стороны, в коммерциализации — я бы даже сказал мягче — в получении качественных и нужных продуктов и итогов из научного труда мы постепенно движемся в позитивную сторону. Здесь и помощь в инновациях, и создание институтов развития, а также специальных государственных программ — все это постепенно дает результат. У нас появляется все больше и больше компаний, и сектор растет. Другое дело, что мы пришли к очень интересной ситуации — у нас значительная часть программ направлена на раннюю стадию разработок. Недоподдержаными остались чистая сфера генерации новых знаний на уровне науки (те исследования, которые в будущем могут дать принципиально новый результат), и покупка продуктов и продвижение их на рынок со стороны крупных корпораций — то есть, блок сбыта. Не хватает инструментов, помогающим средним фирмам расти, а последние, как правило, более грамотные заказчики инноваций. Поэтому сейчас основной фокус — не способствование самой стадии коммерциализации (тут все более или менее отстроено), а помощь в том, что ее обрамляет до и после.

Если говорить о политической ситуации и санкциях, то с одной стороны, это мешает: внешние рынки, источники инвестиций стали немножечко осторожнее и холоднее относиться к России. С другой — появились новые возможности: то же самое импортозамещение создало мощный «пылесос» внимания к отечественным технологиям. Наконец, многие годы наши компании не могли пробиться в некоторые закрытые сектора — например, нефтегазового оборудования и сервиса. Там сидели международные корпорации, очень удобные для заказчиков в РФ, а сейчас у российских разработчиков появился аргумент в свою пользу, и многие отраслевые программы стали более внимательны к нашим результатам. Единственное, мы настаиваем, что импортозамещение не должно ограничиваться только местным рынком — если продукт будет глобально неконкурентоспособен, то иностранцы что-нибудь придумают: продадут через третьи страны и вытеснят отечественные фирмы. Так что кризис, конечно, мешает, но не катастрофически, у него есть позитивные стороны, которые надо использовать.

— Насколько помогает привлекать средства в коммерциализацию технологий и разработок выбранный правительством курс на импортозамещение? Увеличилось ли количество финансирования и запросов на него, есть ли уже конкретная отдача?

— У нас огромная проблема с инновационной статистикой — многие предприятия стараются не светиться. Тем не менее, результаты, в принципе, есть. В России большой и быстро растущий сектор IT и интернета, его доля в экспорте уже заняла заметные позиции. Довольно много позитивных движений в венчурном бизнесе, достаточно большое количество компаний вышли на международные рынки.

— При обсуждении коммерциализации научных результатов неоднократно говорилось о проблеме «долгих денег» — то есть, бизнес зачастую не готов финансировать проекты, прибыль от которых просматривается в весьма отдаленной перспективе. Каким образом эта проблема решается сейчас в России, и насколько успешно?

— С одной стороны, это верный тезис, а с другой — бизнес уходит из науки почти везде в мире. Это связано с тем, что сама система их взаимоотношений усложнилась. Раньше, например, мы имели дело со очень массовой практикой корпоративных исследований — у крупных компаний были свои центры, где работали, в том числе, и нобелевские лауреаты. Сейчас это направление часто сворачивают, потому что выгоднее создавать венчурные фонды, которые вкладываются в проекты, существующие на базе университетов или институтов. Цепочка стала чуть сложнее, но и прибыльнее, так как стабилизировались риски: корпорация в случае проигрыша меньше теряет, зато больше зарабатывает. Поэтому прямой приход денег из индустрии в науку это не обязательно позитивно. Приведу конкретный пример. Компания заказала ученым исследование, на выходе — технология или продукт, и фирма это продает. Научный центр же получил только оплату за грант. Можно сделать более адекватно: университет (допустим) помог за счет своего венчурного фонда разработку сделать самостоятельной, запатентовать и вывести в спин-офф. Тогда корпорация уже либо покупает патент, либо приходит с инвестицией, а ученые продолжают выручать деньги по мере роста компании. Инновационный центр при Оксфорде назвал это «3D-инновации». Первый вариант — продавать исследование, второй — лицензию, третий — формировать спин-офф и получать долю. Каждый из следующих «этажей» на порядок выгоднее, чем предыдущий, но третий вариант пока встречается значительно реже. В том же Оксфорде за последние десять лет пропорция лицензирования к спин-оффам была 9 к 1, а за последние три года — 1 к 1. Они сумели перефокусировать процесс, повысив доход университета. Россия в этом отношении движется в общемировых трендах — пока с отставанием, но, я надеюсь, с наверстыванием.

Подготовила Екатерина Пустолякова

Фото: Юлии Поздняковой


Место проведения: